Есть примета: если костромич переезжает в город покрупнее нашего или в другую страну, то назад он уже не возвращается. Более того: на вопрос «Скучаешь ли по малой родине?» девять из десяти невозвращенцев ответят: «Нет. Предпочитаю ее вообще не вспоминать». Дескать, да, родился здесь, тут мама с папой жили, тут детский сад посещал и школу, но на этом баста, отвяжитесь! Сентиментальные слезы мои давно высохли, сейчас я живу в Копенгагене ( Мюнхене, Хайфе, Детройте), и всем глубоко доволен.
Кого-то такая позиция может повергнуть в шок. Кто-то удрученно и понимающе вздохнет, вспомнив чеховское: «Провинция губит талант». Кто-то сорвется на негодование и вопросы типа: «Где только родятся эти иваны родства не помнящие?» Где родятся – известно. И не будем спешить с упреками.
На рубеже 80-90-х сотни наших земляков отправились в первопрестольную (Москва – это в известной степени тоже заграница) и забугорные дали на поиски лучшей доли. Одни делали политическую карьеру, другие преображались в преуспевающих бизнесменов. Один женился на швейцарке, другая вышла замуж за немца. Кто-то заявился в белокаменную, как д’Артаньян в Париж, не имея за душой ничего, кроме предприимчивости и отваги, и победил этот не очень гостеприимный город. Кто-то, увы, сошел с круга, растворился в столичных клоаках.
Тогда, десять лет назад, у новоиспеченных иностранцев был верный повод посочувствовать нам, оставшимся в нищей, неустроенной, разваливающейся на части стране. Костромичи же, еще не избалованные телевизионными мыльными операми, с восторженным придыханием передавали друг другу очередную историю о волшебном превращении продавщицы заволжского гастронома в жену преуспевающего шведского бизнесмена. Нет-нет да и долетала до наших весей посылочка с гуманитарной помощью: голландской тушенкой и французскими галетами.
Сегодня, пожалуй, костромская бабушка, наглядевшись рекламы, предпочтет отправить внучке-«хранцуженке» баночку какой-нибудь домашней вкуснятины, а то, небось, травят их там, в Европе, всякой пакостью химической. Костромские телефоны раскалялись докрасна в тревожные сентябрьские дни 2001 года, когда рушились нью-йоркские небоскребы. Я сам страшно переживал за друга юности, чей офис находится недалеко от злополучных домов. В 2002-м центральную Европу изрядно подтопило – опять повод для беспокойства: как они, бедолаги, там, в Вене и Дюссельдорфе? Рванули в Израиле очередную бомбу – снова в российской глубинке не спят, переживают.
Звонит мне на днях бывший одноклассник из Хельсинки – ничего понять не могу: в трубке гудит, ухает, словно с преисподней соединили. «Что такое?» – спрашиваю. «Да вот, - говорит друг, - гулял по парку – погода великолепная! – решил тебе брякнуть. Только номер набрал, как ветрина налетел – жуть!» Поневоле посочувствуешь товарищу, живущему в такой щедрой на природные катаклизмы местности. Даже раструб сотового задувает. Хоть теплые носки парню посылай.
Наверно, сегодня у костромских иностранцев больше причин с завистью и тоской поглядывать на оставленную лесную сторонушку, где уютно трещат дрова в камельке и никто не упрекнет тебя за выглядывающее из-под пиджака исподнее. Но тосковать нельзя и возвращаться нельзя. Почему? Тайну эту открыла мне одна костромская немка: не ностальгируем, потому что становится невыносимо больно. Лучше вполне по-европейски взять себя за шиворот и вытряхнуть, как из мешка, воспоминания и надежды. По крайней мере, душе легче станет.
30 ноября 2002 г.
