«Это вам не лезгинка, а твист! Показываю все сначала…» Киношный толстяк Бывалый может давать нам урок танца тысячу раз – не надоест, не прискучит. Полосатые носки, ехидно-добрая физиономия, два обязательных окурка и разливанное море обаяния.
Ах, куда подевались эти симпатичные романтики-голиарды, которые могли бы вот так запросто выйти на сцену и показать, как играют на шотландской волынке, или как звучит контртеноровое пение, или как танцуют провансальскую фарандолу.
В прошлом костромичка, а ныне жительница баварского Аугсбурга Елена Валл привезла на историческую родину танцевальную программу, посвященную испанскому фламенко. Это слово, похожее на украинскую фамилию, хорошо ложится на русский слух, да и сам танец заставляет предположить наличие генетического родства между испанцами и русскими.
Провинциальные зубоскалы снисходительно высидели урок хореографии, дескать, хочется костромской немочке попотчевать нас испанской цыганщиной – ладно, так и быть, посмотрим.
У нас, к сожалению, очень часто чей-то талант превращается в оселок, на котором посредственность оттачивает свои стервяжьи коготки. Роль зрителя и комментатора всегда более удобна и безопасна. А нукось, взять такого теоретика за шиворот – да пред светлые очи толпы! Что умеешь? Только щеки надувать да с ноги на ногу переминаться? То-то!
Сегодняшняя культура танца, распыленная между ресторанной топотней, рафинированным бальным скольжением и профессиональным технарством, все далее отходит от традиции, которую можно назвать народно-площадной. О ней-то и попыталась напомнить публике Елена Валл. В таком варианте танца эмоциональный зазор между танцовщицей и зрителем минимален.
Рваные переборы гитары, антиакадемическое, «сырое» пение, танец, в котором экспансивность и неуравновешенность удивительно сочетается с вдумчивой самоуглубленностью. Таков фламенко – уникальный коктейль из испанских, мавританских, цыганских, еврейских ингридиендов.
Мне показалось, что это больше танец одиночества и тоски, которая, словно устыдившись себя, переходит в праздничный экстаз, а потом отбрасывает ложный стыд, вновь утверждая смятение и грусть. Посему не кажется фламенко заграничной экзотикой. По своему содержанию он почти точная копия русских песенных и танцевальных «страданий». Так что фламенко – наш танец.
К слову, знающие люди находят большое внутреннее сходство между андалузцами и русскими. Расстояние, установленное теми и другими между плетением веночков и ломанием табуреток, равно одному шагу. И теми, и другими движет отрицание «середины», и те, и другие «грустны и неподвижны», о чем писал великий поэт Испании Лорка. Танец естественным образом считывает это состояние души.
Рискну предположить, что присутствие огнедышащей испанской танцовщицы на костромской площади столь же естественно и законно, как и явление русского балалаечника в косоворотке где-нибудь в Малаге или Пуэнте-Хениле.
А как органично будут смотреться костромские балконы с продетыми сквозь их решетки дивными испанскими ножками!
16 сентября 2002 г.
